jsn

Много лет назад у меня был приятель, у которого была теория о том, что среди людей попадаются иногда самые настоящие "ублюдки" (это его слово), и что их надо убивать (в самом прямом и непосредственном смысле этого слова). Он никогда не говорил, что для этого нужен какой бы то ни было общественный институт; скорее, мысль состояла в том, что если честный человек видит ублюдка и чувствует в себе необходимые силы для этого, то он как бы должен это сделать. То есть это не обязанность, но kinda The Right Thing to do.
Разумеется, говорил он, they say it's illegal, but what isn't these days? Ну, может быть, посадят, но, возможно, оно того стоит? На главный вопрос современности -- "как ты отличишь ублюдка от неублюдка?" -- он отвечал в том стиле, что ты всегда знаешь. Бывают случаи, когда ты просто знаешь. Разумеется, он пытался проводить какие-то рациональные границы понятия и даже вырабатывать набор объективных признаков, но это было как бы второстепенно. Рационализация, как они говорят в психологии.
Меня всегда передергивало от этих его идей, просто до физиологического уровня, до холодка по спине и нервного поеживания. Это странно: когда я думаю о идеологии наемного убийцы, или убийцы-мстителя, или шахида, или об убийстве из-за выгоды, в широком смысле этого слова -- я могу приходить к выводу, что для меня такая идеология неприемлема, что она мне не нравится, но это не вызывает у меня такого иррационального ступора и такого физиологического отторжения.
Причина, вероятно, в том, что что-то внутри меня как бы откликается на описанную идею. Что-то, что я держу в подвалах своего сознания, нечто, закованное в цепи, замороженное и похороненное под тысячей слоев душевной ткани, но, видимо, все еще не мертвое. Оцепенение, которое я испытываю -- это не страх подцепить инфекционную форму безумия, но страх перед безумием, которое уже гнездится где-то во мне, страх перед Чужим, мельчайший зародыш которого дремлет в анабиозе где-то в тканях моего мозга (да-да, вон в той горошине, которая видна на томограмме, в правой лобно-височной доле).

P.S. тот человек, мой приятель, таки сделал это. Я уже давно не общался с ним в то время, так что знаю только с рассказов общих знакомых. Кто-то из окружающих таки переполнил его чашу терпения, и тогда он взял топор и убил его. О личостных качествах выбранной им жертвы мне ничего неизвестно; кажется, покойный не очень по-джентльменски вел себя с дамами. Герой нашей истории прошел психиатрическую экспертизу, которая что-то у него обнаружила. Он просидел несколько лет (пять, может быть? не помню), и вышел из тюрьмы где-то в девяносто восьмом. Мы больше не пересекались.
Пару лет назад, на встречном эскалаторе метро, я видел кого-то очень похожего на него.
Я не стал выяснять.