Надо написать что-нибудь, а то pnmr вычеркнет меня из френдов.

[jsn]

Мы утомляем. Так правильно? Или правильно -- нас утомляет? Все равно. Мы состоим из атомов, и атомы все на одно лицо. В этом проблема. Меняешь местами атомы в человеке, и рожа у человека уже другая, но это обман: атомы ведь те же самые. Из чего следует гибсоновская мэрил стрип с головой спаниэля. Здесь мне вспоминается один знакомый четырехлетний мудрец, который нарисовал серию картин с поясняющей подписью "Скелет в теле человека". Содержание соответствовало. Сейчас он, наверное, заканчивает школу.

Жуткое, между прочим, дело -- обесценивание жизни. И, наоборот, вздорожание смерти. Заметим, это разные вещи. То есть прожить жизнь впустую -- дело позволительное, а вот умереть -- ни-ни. Нельзя. Очень дорого. Вероятно, в старые добрые времена, когда еще были нормальные войны, эпидемии, геноцид, репрессии и прочее -- ну, что-то вроде открытого рынка было. Вот были такие две мировые валюты, жизнь и смерть. Всегда можно было обменять одно на другое, и процесс был массовый, и цены были реальные, что ли. Естественные. Жизнь постоянно и повседневно обменивалась на смерть. Курс 1.00:1.00, биржа. А потом как-то кучу всего напридумывали, и рынок перекосило. Жизни стало много -- вон, у каждого человека в относительное дееспособном возрасте большинство знакомых еще живы, а смерти -- ее практически нет. Нет-нет, я тут не киваю на Делеза и довольно вторичного Бодрийяра.

Да, ну так вот, я продолжаю. Предложение жизни на рынке -- совершенно запредельное. Ну практически все живут. Подавляющее большинство. А предложение на этом же рынке смерти -- мизер. А обменять можно только одно на другое. И образуется совершенно дикая ситуация, когда для того, чтобы жить, не нужно почти никаких специальных оснований, даже маленького формального повода не нужно, вообще ничего. Очень дешевая вещица, в сущности, почти дармовая. А вот для того, чтобы умереть, требуется какой-то очень серьезный повод, даже уважительная причина -- скажем, болезнь серьезная или еще что.
Человек просыпается утром, решает жить и живет, и это как если бы он талон на трамвай купил -- в порядке вещей. А вот проснулся, решил умереть и умирает, и это как если бы он купил дом. Сразу возникают вопросы: какой дом, почему именно сейчас, почему именно в этом районе, на какие средства и где он их взял. Вопиющая неравноценность. Вот если ты убил пару-тройку людей, а потом десяток-другой родил, мало кому придет в голову это как-то взаимозачесть или уравнять. (Впрочем, в Китае, вероятно, за оба поступка всё одно тюрьма).
При этом все понятия о кодексе, о долге, о чести -- все эти flavorы бусидо -- растут из той самой идеи, что самурай должен все время осозновать, что сегодня он умрет. Это делает долг, честь и кодекс чисто функциональными вещами, простыми и понятными. Но кто поверит сегодня в то, что смерть -- доступная вещь? А если нет, то какой смысл может быть в этих понятиях?
С годами выравнивется, конечно. Годам к семидесяти, если доживешь, уже вполне, вероятно, понимаешь, насколько это обычная штука -- смерть. Но вряд ли уже с кем-нибудь этим пониманием поделишься. Во-первых, такие вещи на пальцах не объяснишь, а во-вторых, никто тебя уже особо и не слушает.

Здесь, сказав банальное А, надо добавить и не менее банальное Б. Наступление так называемой Эры Победившего Постмодернизма связано совсем не с тем, что мы жили-жили, говорили-говорили, да вот и сказали, наконец, всё, что можно было сказать, и теперь нам остается только цитировать уже сказанное и ссылаться на кем-то уже прожитое. Вовсе нет. Наоборот, ирония во всем и восприятие любого смысла как вторичного являются следствием необычайного роста котировок смерти. При нынешнем уровне цен смерть часто становится самым значительным событием в жизни, причем намного, на порядок более значительным, чем все остальные вещи. Поэтому к остальным вещам можно относиться как к маловажным и вторичными, заслуживающим иронического отношения.
Модно думать, что это как раз та вещь, которая губит великие цивилизации и вызывает распад империй, и, следовательно, погубит и нас. Но в этом, я думаю, мы себе льстим.